Сергеев И.И. ЗАГОВОР ГЕНЕРАЛОВХудожественно-документальная повесть

Заговор генералов

"Заговор генералов" - само название звучит тревожно, предостерегает. И книга получилась пронзительная, задевающая за сердце. И не только отдельного читателя, а может быть, даже людей целого народа. Того самого, против которого готовился заговор, чтобы выселить, вывезти в далекую Сибирь, на вымирание. Готовилось выселение карельского народа. Очередное преступление против сотен тысяч ни в чем не повинных людей. К сожалению, часто бывает так, что судьбу целого народа, небольшого, а иногда и большого, даже великого, решают не самые умные и добрые, а как раз самые недалекие и беспощадные.

Повесть о заговоре красных генералов - это тоже обличительный документ ушедшей эпохи. К несчастью, автор Иван Ильич Сергеев не успел увидеть свою вышедшую книгу. Не дожил. Всего-то два месяца. Но его правдивая, увлекательная повесть, написанная живым языком, пришла к читателю.

В. ПОТИЕВСКИЙ, писатель. М. ГОШКИЕВ, депутат Законодательного собрания

Большой ли, малой ли назовут мою родину - у меня она одна - единственная, спокойная, тихая сторона, укрытая в сердце вековых лесов. В лесу я родился, в светлом сосновом бору, у слияния четырех заливов.

Деревня наша Кинелахта обосновалась на высокой горе. Внизу, у самого ее подножия, берет начало залив - длинный, широкий рукав большого озера Синемукса.

В том месте, где он сливается с тремя другими, еще более вытянутыми рукавами, образуется огромный, распахнутый перед челом неба крест. Окна нашего дома, что ближе всех стоит к озеру, смотрятся в озерную гладь, отражая цвет воды, неба и деревьев, плотной стеной обступивших залив.

Сам крест настолько велик и капризен, что не всякий местный житель, привычно раскидывающий на прибрежных кольях для просушки невод, отважится в часы буйства отправиться по воде в гости к соседям на другой берег. Даже летом, среди тепла, если вдруг дохнет Похъела или Койллинен - держись!

Волны делаются неповоротливыми, свинцово-холодными, и чудом верится, что какой-то час назад мы, ребятня, барахтались голышом в светлой воде песчаного плеса: на перекрестке рукавов дует с такой силой и яростью, что на берегу оторопь берет! Не приведи Господь какой-нибудь рыбачьей посудине угодить в такую круговерть! Станет швырять и крутить ее, как ничтожную щепку, а руки рыбаков, упрямо управляющиеся со снастями, будут стыть от воды и шквального ветра и не одна душа в такие часы обратит свои мольбы к Богу.

Чтобы найти Синемуксу на карте, надо мысленно проследовать по дороге Петрозаводск - Пряжа - Ведлозеро и южнее его ваш взгляд остановится на изящной голубой ласточке или чайке с длинными, в энергичном изгибе крыльями, стремящейся с северо-запада на юго-восток - в излюбленном для карельских озер направлении. Так двигались тяжкие жернова ледника, выбивая и выскребая в скальном теле земной коры глубокие чаши и щели для будущих озер.

В теплые летние дни Синемукса мирно дремлет в окружении высоких сосен с золотящимися на солнце розовато-шелковистыми стволами и ветками. Солнце топит желтые капли смолы на их нежной коре и в слабых волнах теплого ветра смешивается горьковатый запах хвои, разомлевшей смолы и холодных листьев мяты у самой кромки воды. Солнечные лучи, многократно преломляясь в чешуе мелкой водной ряби, отражаются в прибрежной осоке и камышах, стволах деревьев, зеркале деревенских окон и весь этот поток света бесчисленными теплыми столбами вновь возвращается к небу. Разлитое до краев горизонта тихое свечение огромного, природой созданного креста, наблюдаемое с высокого берега, в сопровождении благоухающего елея лесных запахов становится тогда непостижимым душе простого смертного. Теми, кто впервые сталкивается с необычайной силой этого природного воздействия, картина увиденного настолько завладевает, что и издалека тянет приезжать снова и снова к колдовским берегам. Необоримый гипноз очарованного странника!

Сметливый ум кинелахтинцев издревле подмечал, что все, кто подолгу бывали на озере - азартные ли рыбаки, готовые дневать и ночевать на воде, смешливые ли молодушки, без устали хлопающие вальками по мокрому белью, - живут веселее и легче и меньше болеют. У рыбака и век дольше, а поскольку лещ, налим, язь, ерш, плотва, окунь, щука всегда уважаемы на карельском столе, наловлю их выходили целыми семьями со старыми и малыми. Рыба особо не капризничала, поэтому вдело шло все: удочки, самоловки, сети, мережи. Когда образовался колхоз с непререкаемым названием "Путь к коммунизму", правление купило невод, и я не помню, чтобы он когда-нибудь показался из воды пустым. Семьи, где было несколько рыбаков, деревенские особо уважали, в них всегда был достаток. Считалось хорошей приметой, если женщину роды заставали на берегу озера или реки за работой, связанной с рыбным промыслом. Особо чтили молодых матерей, родивших у воды первенца - каждый спешил ее поздравить. То был верный знак, что на свет народился еще один рыбак - кормилец.

В войну, во время оккупации, финны привезли с собой катиски, и селяне, которые не успели эвакуироваться, потихоньку научились мастерить из проволоки неведомые им раньше снасти, небольшие металлические кульки - мережи.

В первые же послевоенные годы спрос на местную озерную рыбу подскочил во много раз - появились сотни вербованных. Беспорядочно интенсивный лов с годами подточил рыбное богатство Синемуксы. В естестве озера произошел надрыв, какой-то внутренний сдвиг. Увеличить оскудевшие запасы больше не удавалось.

В послевоенную разруху досталось и лесу: стране для обустройства требовались миллионы кубометров древесины. Стихия невиданных по масштабу перерубов подстегивалась назойливыми криками лозунгов, требованиями гигантских строек. Они заглушали тревожные предупреждения местных практиков-лесоводов, голоса которых тонули в хоре рапортов о перевыполнении планов ударных пятилеток. Развернулось гигантское Соревнование по лесоистреблению - грабили своих внуков и правнуков. Среди тех, кто сызмальства вырос в лесу, отношение к живому дереву совсем иное, чем у завербованного на лесозаготовки приезжего вальщика.

Кинелахтинекие лес почитали издревле, как живое существо, и берегли. Да и как было не беречь? Живой плотной стеной он ослаблял мощь северного ветра - принимал его порывы на свои упругие зеленые кроны, сгибаясь зачастую до земли, а иной раз и выворачиваясь из нее вместе с гигантским - по радиусу корней - комлем.

Похъела и Койллинен могли налететь даже в июне и выморозить целые поля едва зазеленевших всходов. А уж сколько дождей со снегом и градом хлещут за лето по будущему урожаю - не счесть! Лес - и от них защитник.

Из добротных сосновых бревен рубились избы, бани; длинные жерди и колья ограждали огороды, пашни, выпасы для скота. Деревенский плетень не мерен, - как близкий друг, встретится он на пожне среди леса заплутавшему грибнику и тот сразу воспрянет духом - из лесу, считай, вышел!

Из толстой осины долбили лодки, позднее их научились мастерить из высушенных смолистых досок. Сосновые стволы шли на мачты рыбачьих суденышек.

Лесом обогревались, от него же и кормились. Почти сразу же за деревней промышляли зайца, белку, лису, лося. Если появлялся медведь-шатун, задирал скотину и становился угрозой для жизни - с ним тоже не церемонились. Так же поступали и с волками, осмелившимися приблизиться к деревне.

Особая радость была в лесу летом, когда на прогретом солнцем зеленом ситце полян во множестве виднелись согнутые спинки и плечики земляничных кустов, с опущенными головками душистых ягод. Ягодный сезон тянулся до самой осени - морошка, черника с голубикой, малина, брусника. Клюква завершала парад. Осенью бочки были заполнены до краев - крестьянин готовился к зиме.

Ягоды вместе с травами, деревьями, кустарниками еще и лечили! Особенно незаменима была малина - первое лекарство от простуды - жара и кашля.

Для нас, деревенских мальчишек и девчонок, лес, озеро, высокие кручи, извилистые, в междоузлиях сосновых корней и усыпанные хвойными иглами тропинки, болотца, нарядные от зеленого мха и красных ягод с дурманящим запахом болиголова - багульника - все это был огромный, знакомый до последнего пенька и камешка, дружелюбный и добрый дом. Изо дня в день сновали мы под бескрайним пологом неба, перемежая посильную работу с играми и затеями, а детские души наши, неведомо для озорных голов, делали повседневный труд свой, впитывая и запечатлевая на всю жизнь и игру света, долог ли, короток ли был день, и шорох волн, и расстеленную до горизонта косматую шубу леса, густую на холмах и увалах, с жиденькими серыми осинками и шершавыми березками в болотистых низинах. Здесь протекали тринадцать лет моего детства. Это время бережно хранится в моей душе пластом самых нежных воспоминаний, родных и теплых, хотя свои детские годы я не могу назвать праздными и беззаботными, - в крестьянстве это было бы непозволительной роскошью.

Селяне кормились, в основном, от земли, хлеб пекли из своей муки. Держали скотину - коров, поросят, овец. Десятка два кур-несушек кудахтали в курятнике под зорким началом сердитого петуха. Ночью деревню сонно переворачивала с боку на бок многоголосая петушиная перекличка, и только дворняги, дремлющие вполглаза, привычно отмечали еще один истекший отрезок времени. Ближе к зиме забивали бычка и резали поросенка, чтобы мясо можно было заморозить впрок. Часть солили, часть вялили - нетолстыми плоскими пластами.

Неоценимым подспорьем были охота и рыбный промысел. Грибы и ягоды заготавливались не только к столу, но и на продажу.

В дом само собой не приплывало ничего. Чтобы жить в достатке и не тревожиться за завтрашний и послезавтрашний день, в.каждой семье в труде напрягались все - от мала до велика. Северная нива изрядно вытягивала из пахаря жилы и выжимала пот, прежде чем расплачивалась урожаем.

Сколько сил потратили наши пращуры, чтобы вырубить лес, расчистить его от пней, кочек, кустарника, выворотить и увезти с поля валуны, заровнять ямы после них! Эти огромные меты древнего ледника и сейчас громоздятся между домами, и деревенские дороги не в силах выпрямиться, огибая их округлые спины, выбеленные за века дождем и ветром.

Из поколения в поколение расширяли мои предки земельные угодья - клочки, отвоеванные у леса и камня, местами - у болота; Кинелахта углублялась в лес - противоположную от озера сторону, обустраиваясь новыми избами и хозяйственными постройками. Со временем в ее округе выросли три деревни, а когда на этой стороне озера пригодных под расчистку для пашен участков леса уже не оставалось, кинелахтинцы и приезжие стали заселять противоположный берег Синемуксы - так появились еще две деревни. Кинелахта так и осталась самой крупной из деревень на берегу Синемуксы, являясь центром сельской жизни. Здесь были церковь, базар, больница, позднее открылась семилетняя школа: в первый класс принимали детей с восьми лет. Наличествовали все признаки, чтобы именовать нашу деревню селом. На всю округу молола зерно мельница - мерно хлопала по воде колесами, приводя в движение жернова. Дело для мельника всегда находилось, в то время на юго-западе Карелии сеяли то же, что и в средней полосе России - ячмень, овес, рожь, а кто позажиточнее - земли и на пшеницу хватало. Бесконечным голубым покрывалом волновалось высокое поле льна, из его холста шили одежду, скатерти, простыни, занавески.

Коротко и нежарко северное лето, тощий лесной подзол скуп на урожаи. Трудяга-конь ведет борозду, с силой упираясь передними ногами, погружаясь в песчаник почти на все копыто. То и дело чиркает о камни лемех, выворачивая сразу же рассыпающийся пласт. Камни карельская земля родит во множестве, бесконечно выталкивая их из своего чрева; прежние пахари сложили из них целые гряды по краю полей. Не один раз за день намокнут под дождем два труженика - человек и конь, высохнут на ветру, а вот солнышком - не очень-то избалованы, чаще всего оно прячется под низким, моросящим покрывалом туч.

Противопоставить себя суровой погоде, тяжелому труду, изматывающей силы земле могли только крепкие, здоровые, сильные и выносливые люди - такими и были наши отцы, Деды, прадеды. Свадеб на селе справлялось много. В каждой избе детишки вертелись под ногами - мал-мала меньше. У меня, например, было трое братьев и две сестры. Когда дети взрослели - семья горя не знала, столько тружеников в доме! Мужчины нанимались к промышленнику на заготовку леса или на сплав: лес пилили, вывозили на своих лошадях к Ладоге, а оттуда он отправлялся в Финляндию или Петербург. Кроме взрослых парней, на сплаве и в лесу отцам помогали подростки. На заработанные деньги, а сюда присовокупляли и выручку от продажи рыбы, грибов и ягод, приобретали, в основном, верхнюю одежду и обувь, скобяные изделия, замки, дверные петли, топоры, косы, огородный инвентарь. Никогда не забывали о книгах и тетрадях для учеников. Из продуктов покупали, пожалуй что, только соль и сахар - все остальное выращивали и производили в собственном хозяйстве.

Если в семье здоров был кормилец и не ленивы сыновья, расторопна хозяйка и помощницы-дочери, такая семья нужды не знала. Крепкие просторные избы вмещали под одной крышей и хлев, и сеновал, и курятник. В каждой семье хозяйки умели печь хлеб, вдоволь было молока, масла, сметаны, творога. Мяса и сала хватало до следующего сенокоса, рыбы и грибов насушено и засолено было на любой вкус. Ягодами полнились в сенях пузатые бочки; зимой мать проломит скалкой тонкую кромку льда, затянувшего ягоды, наберет миску брусники, посыпет сверху толокном и уплетайте на здоровье! Сахаром она нас не баловала, грызли морковь, репку. Конфеты были лакомством. По праздникам - чай с пирогами и калитками. Выросшие в достатке на молоке, сметане, ржаном хлебе и здоровой деревенской пище, изо дня в день трудясь на свежем, без дыма заводских труб и копоти транспорта, воздухе, мы сызмала были рослыми, сильными, выносливыми. И не хочется теперь вспоминать те бредни, что проповедовала недавняя пропаганда по части жестокой эксплуатации крестьянства до революции и нищеты его: понятие "карел" объяснялось как производное от "кору ел". Мне больше импонирует другая версия: наша Karjala название свое, скорее всего, взяла от "karja" - ведь редко в каком доме не держали корову, да и не одну. Если бы не коллективизация! Впрочем, сколько наберется таких "если"...

Земельный надел - поле и огород, крепкие избы и надворные постройки, лодки и сети, лошадь, корова, овцы, не говоря уже о поросятах и курах, запасы зерна и картошки, чтобы хватило людям, скотине и птице - сеновалы, доверху наполненные сеном, - этого было достаточно, чтобы в 1932 году многих кинелахтинцев зачислить в разряд кулаков и отобрать у них все, что было наработано трудом не одного поколения. Коров отвели на колхозную ферму, лошадей - на общую конюшню, землю передали в колхозную собственность и - "Да здравствует "Путь к коммунизму!" Им и добрели к тому, что сегодня имеем.

В крестьянстве не выжить, если изо дня в день не завершать какой-то определенный кусок работы. Чтобы домашнее хозяйство ладилось, оно пожирает уйму малопроизводительного, незаметного, никогда не имеющего завершения труда, неусыпно приковывающего к себе внимание. С утра деревенские мужчины отправляются в поле или в лес, на сплав или на рыбный промысел, на сенокос или плотницкие работы. Дома на хозяйстве остаются женщины с их безотказной трудовой армией - малыми детьми и школьниками. И тут уж нет дележа на труд мужской или женский - все наше. Без суеты и крика управляются карельские молодухи с ребятней, и любой деревенский подросток в совершенстве знает всю домашнюю работу - матери помогал, сколько себя помнит. Это - школа на всю жизнь: как себя обихаживать и дом в чистоте содержать, с малышней управляться, за скотиной ходить. Знают даже, как шерсть прядут, рукавицы вяжут, лен треплют, холсты отбеливают, но это уже удел девушек, их мать и шитью, и вязанью научит. А подросток - тот к отцу присматривается: первый пособник - лодку ли смолить, сети ставить, лес валить и сплавлять по воде, избу рубить или плотничать. Но как бы нас ни загружала мать делом - перебирать картошку или за малышами присматривать - всегда для игр время находилось. Ватага у нас подобралась ровная, не скандальная, и как-то так всегда выходило, что все затеи придумывал я. А всяких ребячьих дел набиралось у нас видимо-невидимо, соблазнов было - еще больше. Иногда товарищи по играм ссорились и обращались ко мне за справедливостью, каждый, конечно же, был прав. Я старался рассудить по совести, а частенько просто не обращал внимания на их "международные" конфликты и увлекал на какое-нибудь головокружительное дело. Ссора мигом забывалась. Если враждующие стороны не желали утихомириться, я запросто раздавал подзатыльники всем участникам и, погалдев для порядка, они успокаивались. Постепенно мой авторитет среди ребятни стал непререкаемым. Хотя всерьез я его не принимал: не требовалось и малейшего усилия, чтобы его укреплять или поддерживать. Зимой собираться вместе было труднее, особенно в морозы, когда снег блестел мириадами разноцветных искр и сугробы отражали стылое небо. Ни ветерка. Почти прозрачный, вертикально поднимался из труб дым, а снег под валенками скрипел, казалось, на всю деревню. Дыхание перехватывало, губы не слушались, и мы, как воробьишки, старались ни минуты не стоять на месте, чтобы не озябнуть. Лошадиные ноздри и губы белели от инея, постепенно индевели и их гривы, а возница, то ехал в санях, то бежал рядом с ними, чтобы согреться.

Если в такой мороз мужикам доводилось отправляться за сеном на дальние пожни или отвозить лес, мы уже знали, что наши мамы и бабушки будут дотемна тревожиться, как бы все благополучно обошлось, поглядывая между делом в окно на дорогу и осеняя себя перед иконкой крестом с тихими словами из молитвы.

Иногда бывало и так, что мои сверстники уже выкатывали на улицу с санками, самодельными лыжами в сопровождении верных дворняг, а я еще не управился с работой. Перед окнами на околице они подпрыгивали и махали мне мохнатыми варежками, зазывая гулять. Я делал им знаки, что скоро выйду. Приказание отца или матери было свято. Зачастую брали стыд и обида, что мои дружки на воле, а я, их атаман, сам себе не хозяин. Гордость не позволяла и виду подавать - старался во все лопатки сделать порученное - и уж тогда не удержишь! Есть, пить - некогда, опоздаешь - компания разбежится, игры закончатся, короток зимний день.

Но кончалась зима, щедрый на солнце март стаивал снег с крыш, и первым делом было подскочить и сломать в прыжке волнистое копье хрупкой сосульки. Еще оставался лед на озере, а на лесных макушках снег уже оползал и появлялись как ни в чем не бывало зеленые прошлогодние листы брусничника, а на черной темени горушек, как божий дар, неведомо откуда брались куртинки слабых бледно-зеленых стебельков с бело-голубыми цветками. Подснежник извещал, что зиме конец. Превращался в рыжую кашу суглинок лесных дорог и на берегу Синемуксы высвобождались от снега колья для просушки сетей.

Забот было - выше головы. Вначале мы убирали из развилок ветвей перед окнами лотки-дощечки, куда зимой крошили остатки хлеба или крупы, горсточку зерна, кусочки сала или рыбы, подкармливая синиц. Потом приходил черед мастерить скворечники и на длинных шестах прилаживать их к стволам деревьев. В этом деле мне равного не было. Когда прилетали скворцы, радости было не унять, если у кого-то первыми поселялись пернатые гости. Пока они обустраивались в скворечнях после долгого перелета, им было не до песен. Зато уж потом чего только не услышишь! Иногда горло одного певца заменяло целый оркестр. К концу снеготаяния вся земля, казалось, звенела ручьями и смотреть на них было больно от слепящего апрельского солнца. Мы строгали дощечки, ставили на них оснастку - бумажные паруса - и с гомоном сопровождали свои хлипкие суденышки до самого обрыва, пока они не скатывались с кручи вместе с мутными потоками журчащей воды. Когда высыхали каменистые гряды, любимым делом было гоняться за трясогузками. Те высматривали место, где устраивать гнездо и в середине лета можно было неожиданно наткнуться среди камней на кучку мелких в крапинку, похожих на гальку сероватых яиц, обложенных пухом, веточками и сухим мхом. Рядом, совсем не боясь нас, почти даваясь в руки, в панике вскрикивала на птичьем языке беспомощная мамаша. Не желая иметь никаких дел с этаким неблагополучным семейством, мы горохом скатывались с берега. У кромки воды, среди длинных острых листьев осоки раздавался слабый писк птенцов крачки. Чуть поодаль от берега на волнах колыхались жирные, крепкие блины кувшинок, а цветы их, полуоткрытые с утра и блещущие желтым глянцем в полдень, доставались тому, кто решался скинуть с себя одежонку и подплыть к зеленым блюдцам, а затем нырнуть поглубже и скользя рукой по стеблю, с хрустом обломить его.

Дни становились длинными, ночи - светлыми, и все труднее удавалось матерям водворять нас в дом на ночлег. Стоя у ворот с подойниками, в ожидании, когда пастух пригонит их любимых Зорюшек или Манюшек, женщины - на короткое время - до дойки - давали отдых рукам. В кои веки могли и посудачить. Ребятня смывала с себя грязь и пыль, и готовила кружки с аппетитными горбушками ржаного хлеба. Ничего вкуснее парного молока с хлебом после бесконечной беготни длинного летнего дня и вообразить было невозможно. Засыпали, как убитые, а утром - кто помогал отцу смолить лодку, кто прилаживал весла к уключинам - налегать на них еще не хватало силенок. Только собирались вместе, мчались артелью к песчаному плесу ловить плотичек и окушков на самодельные удочки, а потом коптить на костре вкусные небольшие рыбки. Накупавшись, согревались на теплом белом песке. В мокрые плечи норовили впиться слепни, долетающие сюда из коровников, не оставляли в покое и комары. Но они были своими, привычными, и волдыри от них быстро исчезали. Кого мы панически боялись - это шершней, разлетевшихся из своего бумажного осиного гнезда. Чем больше отгоняешь такого и машешь рукой, тем вернее ужалит он тебя под глаз, и на виду у притихших сорвиголов у их атамана оплывает веко, и он изо всех сил сдерживается, чтобы не разреветься от дикой боли.

Не успели посеять в огороде всякую зелень, посадить картошку - забота ребятни - прополка. С утра каждому мать задаст урок - откуда и до какой отметины прополоть огород. Мошкара забивает рот и глаза, роем шугает из мокрицы, стоит только ее задеть. Пальцы чернеют и зеленеют от земли и травы, спина начинает ныть, и незаметно становится тошно и скучно. В какой-то миг еле двигаешься, потом замечаешь, что осталось уже намного меньше, чем сделано. Неожиданно мама пришлет сестренку на подмогу или сама придет. Вместе заканчиваем прополку, а тут и обед. Наскоро заправляешься и снова - к ребятам, к озеру, в лес!

А там уже - и колосовики появились: красные шапки подосиновиков, тугие ножки боровиков. Вырастали они во множестве после теплых летних дождей и гроз, когда над озером большой дугой перекидывалась радуга, а на стенах избы переливались желтые, оранжевые, синие и зеленые полосы. Мы выскакивали тут же на улицу под косые струи теплого дождя и невзирая на крики мам и бабушек устраивали невообразимые пляски. Задыхаясь от счастья и восторга, поднимали к небу мокрые личики и руки, а вода струилась под мышки, делая прозрачными платьица и рубашонки. Визгу и радости было - на всю деревню. Ноги по щиколотку увязали в мокром теплом песке. После такого дождевого душа бабушка стаскивала с меня все мокрое и поливала теплой водой из ковшика; ковшиков требовалось много. Крепко обтерев мягким льняным полотенцем, переодевала в сухое, сетуя, что опять прибавилось стирки. "Ничего", - браво отвечал я ей - "сам постираю". Глазами это. так просто было сделать, - намылить, потереть и выполоскать с мостков у озера. И почему бабушке все давалось с трудом - этого я понять тогда не мог.

Нес за ней корзинку с мокрым бельем, чтобы развесить во дворе на веревке, а в голове уже роились новые планы - какую штуку мы провернем завтра с готовыми на все единомышленниками. Мокрое белье пахло озером, а после просушки на воздухе - ветром и грозой. И какие бы моменты ни припоминал я из своего детства, первым всегда всплывает запах свежести - чистых, оттертых песком до желтизны половиц и стен, пестрых ярких деревенских половиков, выскребенных дощатых полок на кухне. Мать не допускала, чтобы кто-то из семьи ходил в грязном. Нарядные и выстиранные белели занавески, покрывала, скатерти, подзоры на кроватях, салфетки, связанные ее руками. Женщины нашей деревни словно соперничали между собой в чистоте и аккуратности; в какое бы время ты не зашел в любую избу - везде был порядок. Отправляются кинелахтинцы на сенокос, глядеть любо-дорого: белые платки женщин, яркие, нарядные рубахи мужчин и парней. На светлом фоне зеленые, синие, голубые тона - любимые краски карел - цвета воды, леса и неба.

Как доставались чистота и красота, нам, ребятне, было доподлинно известно - вместе с женщинами шоркали пол березовыми вениками и оттирали песком, без конца таская ведрами воду. Работали женщины - пока ноги держали, долго нежиться в постели считалось зазорным, болезни и женские недомогания переносили на ногах. Даже будучи на сносях, от работы не отлынивали, поэтому и роды часто заставали молодух то в риге, то в овине, в хлеву, на озере, а иногда в лесу или даже в лодке. Зачастую обходились без повитух. Хорошо это или плохо, ответили бы те из них, у кого рождался мертвый или покалеченный младенец. Сколько таких было? Немало, наверное. Но не будем о грустном. Гораздо веселее, например, припомнить праздники. Бабушка с мамой и невесткой заранее обговаривали, что наденут, что постелют и повесят в избе, какую обновку кому купят. Денежный вопрос всегда рядили с отцом, и как бы мать ни старалась выставить отца хозяином нехитрых сбережений, сколько и куда потратить, она всегда знала наперед. Особо почитали Рождество Христово и Ильин день - именины отца. Как водится, пекли рыбники, волнушечники, вкуснейшие калитки и пироги с брусникой и малиной. Я никогда не видел отца с матерью не то что хмельными, но и выпившими. Тогда в Кинелахте не было принято упиваться в стельку, эти "новации" появились позже, вместе с приезжими лесорубами и введением в леспромхозах "Дня лесоруба". На праздниках пели, плясали, шутили, но долго в гостях не задерживались - за весла и домой; там ждала голодная скотина.

Особенно радостно было на Троицу. Сколько вспоминаю, с утра день светился солнцем - в избе все играло от множества мелких светлых пятен, колеблющихся в лад с волнами. Ближе к полудню над озером собирались низкие тучи и в избе темнело. Издалека рокотал, постепенно приближаясь, гром, все вокруг хмурилось, молнии полыхали в самые окна, прочиркивая пространство до озера и высоко над ним. Взрослые крестились, говоря, что Илья-пророк на колеснице по небу ездит, а мы забивались в самые глухие углы, зажимая уши после каждой светлой вспышки в небе, знали, что тут же последуют страшный грохот и треск. Но гроза была недолгой. Сквозь умытые стекла снова улыбалось солнце, и мы высыпали на улицу, вдыхать молодой запах распускающихся почек. Запахи для ребенка - особый, тонкий мир, еще более значительный, чем цвет или звук. Запах дерева и стружек я до сих пор люблю, ведь он - от леса. 

Кинелахтинцы лес одушевляли издревле, зачастую не только любя, но и боясь его. Особенно усиливались страхи, если кто-то, заблудившись, долго не возвращался из лесу. Правдами-неправдами добравшись до дому на вторые или на третьи сутки, всполошивший на поиски всю деревню, бедняга долго рассказывал потом о мыслимых и немыслимых несчастиях, пережитых им в лесу.

Лес наступал на пашни и пожни, засоряя их кустами ольховника, ивы, черемухи, прутиками молодых осин и берез. Его не брал даже огонь; обугленная земля быстро оправлялась от пожара, затягивая ожоги малиновыми султанами иван-чая. Из леса на огороды наведывался заяц, истребляя грядки с морковью и капустой, в зимние ночи, чуя запах скотины, выли волки.

У кинелахтинцев было предание, что их предки, облюбовав для жизни среди светлого бора высокую гору с красивым и рыбным озером под ней, обидели лес, не исполнив какого-то установленного древним ритуалом обряда, и тем навсегда прогневили хозяина тайги и озера. Он и насылает на поля заросли кустарника, отнимая силы на его раскорчевывание.

И в наши дни сторожкое отношение к лесу у деревенских остается, особенно к тому участку его, что отделяет Кинелахту от самой широкой части озера. Здесь лес раскинулся не на один квадратный километр и, к удивлению, нигде не вырублен. Его обходят стороной и охотники, и собаки, может, потому, что он слишком густ. В нем не протоптаны тропинки, не примечены глазом горушки или болота, нет знакомых полян. Забредешь, а как выбраться, неведомо. И все же, преодолевая боязнь, то и дело озираясь и вздрагивая от каждого подозрительного шороха, сюда приходили женщины из окрестных деревень - рожать. Среди молодух это было своего рода шиком. Они хотели прочитать в глазах мужей восхищение своей отвагой, чтобы те перед всей деревней могли гордиться, какие у них удалые да бедовые жены. Рождение ребенка в лесу, по древнему поверью, считалось предзнаменованием ему доброго пути. С первым криком младенец набирал в легкие лесной воздух и первым, что он видел - было лицо матери, склонившееся над ним, небо и деревья. Небесный купол благословлял их, и что-то нежное шептал ветер, перебирая хвоинки в сосновых ветвях. Слух новорожденного запечатлевал материнский голос и речь ее, так похожую на звуки, что царили вокруг в природе: мелодичное журчание ручья, незаметной лужицей рождающегося из болота и звонкой струей брызжущего в Синемуксу; мягкий шелест ветра в верхушках деревьев. Мерно шурша чистым мелким песком, сонно колебались волны озера. Убаюканный огромной колыбелью Природы, ребенок крепко засыпал, отпустив материнскую грудь, и только резкие крики чаек нарушали древнюю гармонию неба, воды, земли и матери с младенцем. Родильница, наконец, глубоко и полно отдыхала, внимательно и любовно вглядываясь в черты своего чада. Было непривычно легко и спокойно после утомительного бремени девяти месяцев, затаенной тревоги - все ли в порядке будет у младенца и страха, как пройдут роды. Позади и внезапные схватки, от которых в глазах темнело, будто кол вонзался в поясницу, и разрывающая боль родов. К этому никогда не привыкнуть, но и забывается оно сразу же - будто и не было; так, наверное, придумано Природой, чтобы продолжался человеческий род. Отдохнув, женщина тихо брела к деревне, крепко прижимая ребенка и сторожко ступая в несмятую траву. Выйдя из лесу, поворачивалась к нему лицом и, перекрестившись, кланялась, благодаря свой родильный дом. До самой смерти будут они с сыном или дочерью обращаться к лесу на "вы".

Теперь дело было за именем - ласковым, нежно произносимым: Ийвана, Матти, Тойво, Айни, Иллю.

Так же мелодично и душевно звучали когда-то и названия родных улиц, городов, деревень, рек, озер, сопок, гор.

Первые путешественники - картографы, нанося их на карту, сильно исказили, не беспокоясь о сохранении их смысла и звучания. Многие населенные пункты были переименованы. Старые названия остались в обиходе только у местных жителей. Петербургские картографы не шли ни в какое сравнение с советскими - при них размах переименований было уже не обуздать. Карельские названия власти сочли труднопроизносимыми, несовременными и лишили их права на существование. Сотни рек, озер, гор, населенных пунктов были названы по-новому, и как их величали раньше, теперь, пожалуй, никто и не помнит.

Такая вот у меня Родина, и поведал я о ней без прикрас. Лес, который, по поверью, влиял на судьбы карел, почти весь вырублен. А ведь как раньше почитаем был! Скоро его совсем не останется.

Что дальше? Разойтись, куда глаза глядят? Иные так и поступили, подались по первому зову на сытые хлеба в чужие края. Бог им судья.

Большинство же - осталось. Не соблазнились. Приходила и ко мне жуткая минуточка, когда надо было сделать выбор - с кем? И на худенькие плечи 15-летнего подростка, с неустоявшейся психикой и, казалось бы, еще неопределенными жизненными ориентирами, легла ноша нелегкого решения, перед которым и седые пасуют, когда в душе определяется истинная цена отечеству. 

Святое понятие это не привнести извне убеждением или силой: впитанное с молоком матери у каждого в крови оно свое.

Остаться или уехать? Покинуть навсегда мать, инвалида-отца, сестренок-малолеток? А как же сверстники, дружки закадычные? И как высший судья совести, тихо замерцал перед мысленным взором Синемуксинский крест, - и тут же взмолилась и затрепетала душа: "Неужто оставишь? Как жить-то без него будешь?... А лес? А родные камни?"

Не отпустили.

Об этом - рассказ впереди.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Заговор генералов - Раздел первый. Родина

Материалы о Карелии и не только

История одного субботника
Хочу рассказать об одном субботнике, который предложила провести председатель родительского комитета школы Иванова О.Ф. на общешкольном ...
Озеро Вахваярви (Сортавальский район, Республика Карелия). Р...
Местоположение озера Вахваярви — юго-западная часть Карелии в Сортавальском районе. Географические координаты центра озера: ...