Сергеев И.И. ЗАГОВОР ГЕНЕРАЛОВХудожественно-документальная повесть

Заговор генералов

"Заговор генералов" - само название звучит тревожно, предостерегает. И книга получилась пронзительная, задевающая за сердце. И не только отдельного читателя, а может быть, даже людей целого народа. Того самого, против которого готовился заговор, чтобы выселить, вывезти в далекую Сибирь, на вымирание. Готовилось выселение карельского народа. Очередное преступление против сотен тысяч ни в чем не повинных людей. К сожалению, часто бывает так, что судьбу целого народа, небольшого, а иногда и большого, даже великого, решают не самые умные и добрые, а как раз самые недалекие и беспощадные.

Повесть о заговоре красных генералов - это тоже обличительный документ ушедшей эпохи. К несчастью, автор Иван Ильич Сергеев не успел увидеть свою вышедшую книгу. Не дожил. Всего-то два месяца. Но его правдивая, увлекательная повесть, написанная живым языком, пришла к читателю.

В. ПОТИЕВСКИЙ, писатель. М. ГОШКИЕВ, депутат Законодательного собрания

Три года, что прожили кинелахтинцы в ожидании своих - срок немалый. Для солдатских матерей они казались вечностью. Жизнь под пятой оккупантов - это глухая изоляция от воюющих на фронте сыновей, мужей, братьев, любимых. О военных событиях знали только со слов финского ефрейтора да телефонистки Лемпи, но и те старались не якшаться с деревенскими, соблюдали дистанцию.

Зимние дни на Севере коротки, но зато как длинны вечера и ночи! Чего только не придет в голову и каких страстей не приснится, не приведи Господи! Сны умела лучше всех разгадывать старая баба Настя. Больше всего женщины боялись увидеть во сне, что у них или у ближайших родственников выпадают зубы. Не иначе - это к верной потери кого-то из близких. Не менее плохим считалось, если привидится какой-нибудь покойник из близкой родни и унесет с собой подушку из-под головы или платок, или снимет рубашку с груди - жди, что заберет с собой на тот свет кого-то родного и дорогого.

После таких снов все валилось из рук, и их старались не рассказывать: сочувствующие только растравляли растревоженную душу.

К Насте же ходили и погадать - на жениха, мужа, отца, брата. Раскинув карты на потемневшем от времени, добела выскобленном столе, старушка хмурила светлые брови, а потом, с облегчением взглянув в глаза замершей собеседнице, спокойно шептала: видишь эту красную десятку бубей в ногах у твоего трефового валета, - верный путь домой ему выпал. В головах у него красная дама червей - это он о тебе думает. И никогда из уст доброй старушки с синими, как васильки, глазами не слетало ничего печального. Мудрая философия крестьянского долготерпения научила ее, что худое - и само собою свалится, никого не испросясь, и наплакаться молодуха, если придет горе, успеет. А успокоить, доброе слово сказать - всегда надо, особенно молодым. Силы и задора у них много, а терпением не все богаты, кто три года неизвестности выдержит?

Совсем другой была Лизка. Быстрая на язык, она вначале выпаливала первые же, приходившие в голову соображения, а потом уже, поохладясь и поразмыслив, да послушав людей поумнее, на ходу поправлялась и зачастую, к потехе окружающих, последнее ее слово было полной противоположностью первому. А иногда, наоборот, заупрямится, как овца, и будет доказывать, что белое - это черное, лишь бы ее верх был. Она всем твердила, что гадание - это ерунда. На фронте у нее никого не было, а за других она не очень-то беспокоилась. Впрочем, без причины не вредничала, и деревенские к ней относились снисходительно. Жила с матерью в покосившейся небольшой избушке и хозяйством заниматься не любила, зато уж если где свадьба или праздник какой-то, или паче чаяния, поминки - там она первый человек, и речь сможет произнести с важным видом; у колхозного начальства поднаторела.

Темными вечерами с вязанием или шитьем в руках, или мешочком шерсти для пряжи приходили женщины посидеть друг у друга - поделиться наболевшим, доброе слово услышать. Так повелось давно, еще с финской войны. Она шла тогда в каких-то десятках километров от деревни. Отсутствие дорог делало Кинелахту богом заброшенным углом. Небывалые морозы и метровые толщи снега на дорогах оставили деревню во власти слухов. Так до конца марта сорокового года. Да и конец войны не облегчил участь матерей и жен. Их близкие, полуживые после окружения или обмороженные, не могли вернуться домой, разбросаны были по госпиталям. Нынче положение было еще более жуткое, полное неизвестности и неопределенности. Три года ни строчки от своих, ни слуху, ни духу; перебивались, как могли, снами да приметами. Иногда, как тревожные предупреждения судьбы, они имели несчастие сбываться. Все помнят, сколько перед войной в деревне развелось свиней. Это стало настоящим бедствием. Что-то искали они в земле, подрывая то угол бани, то сарай, то конюшню, безобразно разворачивая и разбрасывая землю. Похрюкивая, поросята истребляли целые площадки яркой бархатистой зелени: разрытые кучи земли и затоптанной смятой травы то и дело попадались на глаза. "Не к добру", - говорили старушки и крестились, "быть какому-то несчастью".

Иногда, просыпаясь с ранней зорькой перед рыбалкой, я видел, что мать не спит. Пригорюнившись над разложенными картами, она на какое-то время забывалась. Потом тихо брала карту за картой и раскладывала их вокруг яркого валета, а губы ее отрывисто шептали: в голове - печаль; в ногах - долгая дорога. Казенный дом и болезнь. Напрасные хлопоты. К сердцу ляжет удар.

Казалось, что для Андрея и Василия, на которых мама гадала, других карт и не припасено, так часто я слышал одно и то же. С пробуждением домочадцев мать собирала карты в колоду и прятала в угол за икону. Сняв с плиты подогретое пойло, несла его скотине.

Скоро за окнами замелькали первые белые мухи, небо стало низким и стылым. На смену военной полиции к нам прислали коменданта, ефрейтора Вилле. Он должен был неукоснительно поддерживать введенный полицаями строгий порядок, главный стержень которого был - послушание властям и работа. Зимой населению предстояло трудиться на лесозаготовках. Ребятня ходила в школу.

Новый комендант был высоким, широкоплечим деревенским парнем с простым крестьянским лицом и прямыми светлыми волосами. Говорил он мало, чаще всего - командами. С деревенским населением, в основном, женщинами, стариками и ребятней хлопот у него почти не было. О партизанах в Кинелахте тогда не слыхивали, видать, сказывалась наша глухомань.

После того, как меня угостил плеткой полицай, я не терпел их всех, кто пришли в иноземной форме и распоряжались в нашей деревне, как на своем хуторе. Кто они здесь такие? Молодцеватые финские солдаты иной раз прохаживались перед окнами молодух шумной гурьбой, громко гогоча и наполняя деревенскую околицу смехом и оживлением. Впрочем, входя в избы, стучались и автоматы всегда оставляли на крыльце. Деревенские женщины, из страха, улыбались, но чтобы себе что-то позволить - ни-ни! Перед ними был враг.

Ефрейтора я возненавидел, особенно после того, как он зачастил на почту. Ишь чего захотел, - посмеивался я в душе над ним. Да Лемпи в его сторону и не взглянет, нужен он ей, увалень деревенский! Кто нужен красавице, я знал доподлинно: рядом с ней можно было поставить только такого же высокого, статного спортсмена, с красивым лицом, сильными мускулами, ослепительной улыбкой. И чтобы вместе рассекали они волны Синемуксы. Моя задача была в небольшом - как стать таким сильным и красивым и завоевать ее симпатии. Перед тем, как заснуть, я мечтал, что уговорю ее остаться со мной в деревне; когда придут наши, ведь они ничего плохого нам не сделают. Обычно на этих мыслях мои фантазии расплывались, и я незаметно засыпал.

А Вилле совсем обнаглел: вечером Лизка у родника рассказывала деревенским, как он стаскивал со второго этажа своего нового жилища конторские столы и скамейки, а папками разжигал печку.

Он поселился в здании бывшей колхозной конторы, заняв ее сразу, не глядя. Да и как было не занять? Дом двухэтажный. Стоит особняком в нижней части деревни. По очереди эти хоромы раньше принадлежали разным организациям и частным лицам. Сразу после раскулачивания хозяев, сюда пришли руководители лесопункта и организовали контору. До них какое-то время жили два финна; принимали лес, что заготовляли наши кинелахтинские мужики.

Вилле освободил для себя верхний этаж. С его высоты открывался неописуемой красоты вид на озерный залив, правая часть которого вливалась в крестовину, соединяющую четыре многокилометровых рукава. Залив плескался под окнами дома в объятиях векового леса. Тень от мачтовых сосен почти целый день оставалась на воде, создавая впечатление нависшего над озером неведомого гиганта, нежно прижимающего к могучей груди лес, кусты, тростник.

Комендант все дольше засиживался в гостях у Лемпи. Эта парочка не сходила с языка у деревенских молодух: одни осуждали девушку, другие, наоборот, одобряли. Надо же было как-то устраивать ей свою жизнь? Немцы наступают, оттесняя все дальше и дальше наши войска. Скоро до Москвы дойдут. Финны тоже жмут-торопятся, того гляди, вся Карелия их провинцией станет.

Вот и строят комендант и телефонистка радужные планы. После таких разговоров моя душа переворачивалась. Хоть бы услали этого верзилу поскорее на фронт! Вдруг Лемпи и вправду не устоит? Однажды поздним вечером я выследил, как громоздкая фигура скрылась в проеме заветного дома. Потом какое-то время через занавески можно было уловить, как сближались и расходились две тени. Затем свет погас и до утра не зажигался. Я это видел, то и дело спускаясь с печки и подходя на цыпочках к окну.

Предательница! С тех пор я избегал Лемпи. У меня все валилось из рук. 

Скоро пополз шепоток, что телефонистка перебралась жить к коменданту. Лизка ехидничала: "Раздавит ее эдакая туша!" Самой ей не везло - до сорока лет в девках ходила, ее языка не только мужчины - женщины боялись! А уж они-то не смолчат! Парировали сразу: "Стог сена мышь не раздавит! А ты бы, Лизуха, устояла против таких хором? У них же в Финляндии и озера на наши похожи. Да и чем Вилле не мужик!? Народит баба таких же молодцов!"

Что я только ни делал, чтобы забыть эти добрые, лучистые глаза! Розовый божок, освещенный светом зари, на всю жизнь поселился в моем сердце. Украдкой я наблюдал выражение ее лица: оно стало увереннее, радостнее и - проще. Фигура приобрела прелестную округлость и стала для меня еще притягательнее. Иной раз, вспоминая ее живот, колени, бедра, каждый изгиб которых я прослеживал десятки раз, я до первых петухов не мог заснуть. Меня не брала никакая усталость. Изо всех сил хотелось убедить себя, что она скоро разочаруется в своем солдафоне и покинет его. Но время шло, а здравый смысл не мог заставить меня забыть эту девушку.

Как бы я не избегал ее, а деревня - невелика. От кого-нибудь, да услышишь: Лемпи таблетку дала, велела через 3 часа принимать. Или "Ефрейтор-то жене обновку справил, новые сапоги привез". Я понял, что это - любовь, причем, несчастная, неразделенная. Меня разрывали надвое противоречивые, одно другого горячее, чувства. Забудь я Лемпи на день-другой, тоска по ней толкала зайти на почту, увидеть две нежные стрелочки бровей, ощутить нарядность и веяние некой бесспорной ценности, близ которой тебе посчастливилось находиться. И тут же, сразу, волной захлестывало горе, что ты тут ни при чем, здесь все чужое и чем скорее уйдешь, тем правильнее сделаешь и для себя, и для всех остальных. Вскоре печаль расставания стала пересиливать радость встреч, и это подсказало выход - бежать из Кинелахты, куда глаза глядят, только бы подальше от человека, принесшего столько боли. Оказывается, твое имя, Лемпи, означает не только радость, но и печаль!.. Я становился взрослым. При первом же подвернувшемся случае я оставил Кинелахту. Нанялся юнгой на пароход в надежде, что новые берега и морские опасности вытеснят из сердца образ девушки. Кроме того, семье требовались марки, может быть, мне удастся их заработать? Деревню я покидал с облегчением, надеясь на исцеление от затянувшейся болезни, лекарства от которой никто еще не изобрел. Но судьба распорядилась иначе. Казалось, сам бог не дает мне возможности уйти от этой девушки. На судне я обварился кипятком, почти потерял зрение, и с большим трудом, смог вернуться на родину. Первой, кто помог моему выздоровлению, снова была она, моя любовь Лемпи.

Я уже не помню, сколько дней незрячим истуканом просидел в темном углу избы, не умея и не желая передвигаться с палкой наощупь. И тут, услышав от мужа, что в деревню вернулся Юхо, Лемпи легкой ласточкой влетела в наш дом. В избе стало суетливо, весело, почувствовалась жизнь! "Ю-сси! - защебетала она, прижимая меня к своей груди. - Как тебя долго не было!" Если бы она только знала! Ослабевший после долгих мытарств по больницам, я едва не лишился чувств. С того времени я быстро пошел на поправку. Что меня исцеляло? Зажглась одна маленькая искорка, что-то эфемерное, неуловимое, что и объяснить было невозможно, но оно существовало! Вопреки моим сомнениям и здравому смыслу! Хоть Лемпи ничего не говорила и я ей - тоже, но всей кожей я ощущал, что она мне очень рада. Мало того, возможно, ее ум этого еще и не осознает. Но то, что она по - нескольку раз в день заходила к нам, то с мазью, то с таблетками, иногда сама промывала и закапывала мне глаза, говорило, что ее магнитом тянет в наш дом. Мне это уже было знакомо, несколькими месяцами раньше я это уже испытал, малюсенькими шажочками отдирая себя от ее окон. Не получилось. С каждой встречей я замечал, что Лемпи старается подольше задержаться возле меня. Сердце мое ликовало. Снова таяли снега; серебряным звоном на всю деревню лились рулады синичек с высоких берез. Сияло солнце - и такой теплый долетал с юга ветер! Зрение мое постепенно восстанавливалось: весна и Лемпи были лучшими лекарями.

Теперь я сам ходил к ней на почту, наблюдал, как она двигается, разговаривает, звонит по телефону. Подошла очередь ефрейтора нервничать. Поделом тебе, верзила, радовался я. Пришел и на мою улицу праздник! Ефрейтор стал следить за нами, но Лемпи, казалось, ничего и в голову не брала. Я начал беспокоиться, боясь, что стану причиной ее несчастий.

В последнее время, похоже, она потеряла контроль над собой: ее приводило в ужас, если за ночь у меня слипались ресницы, и утром я не мог размежить веки. Тут же пускались в ход припарки, примочки и мазь. То ее беспокоила моя бледность или круги под глазами. Как приятно было замечать эти убедительнейшие признаки любви!

Последней каплей, что переполнила терпение ефрейтора, была просьба Лемпи не посылать меня на сплав. Я слышал с улицы звонкий ее голосок: "Юхо еще такой слабый! Он и бревна-то толком различить не сумеет!" Это взорвало Вилле, как пороховую бочку. "Перкеле! - орал он на жену, - развела тут богадельню! Завтра же твой Юхо будет на сплаве!" Я и сам понимал, что осложняю ей жизнь. На сплав - так на сплав! А сердце ликовало. Перед отправлением она выбрала-таки минутку прибежать к парому и шепнув "Я буду ждать тебя, Юсси!", - сунула мне в руки какой-то сверток. На сплаве он нам очень пригодился. В нем были банки солдатской тушенки, хлеб и галеты.

В глазах Петра и Васи, что отправлялись на сплав вместе с остальной гурьбой подростков, я прочитал восхищение и зависть. Но это еще больше прибавило мне радости. Такая девушка - и моя! Я выдюжил против ефрейтора!


Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Заговор генералов - Раздел первый. Родина


Последние комментарии

Материалы о Карелии и не только

О происхождении племенной общности корела
Древняя корела явилась одним из основных этнических компонентов, на базе которых впоследствии сложилась карельская народность. ...
Решения XVII сессии II созыва Совета Ведлозерского сельского п...
РЕСПУБЛИКА КАРЕЛИЯ СОВЕТ ВЕДЛОЗЕРСКОГО СЕЛЬСКОГО ПОСЕЛЕНИЯ РЕШЕНИЕ с. Ведлозеро 23 сентября 2011 года                            ...